Том 1 - Глава 159: Место, где я нужна (2)

Она должна была привыкнуть к одиночеству.

Так было всегда, ещё до повторного брака матери, когда они жили вдвоем с отцом. И когда она ела, и когда ложилась спать. Даже когда она, не в силах терпеть тоску, молила, чтобы кто-нибудь просто был рядом.

Она всегда была одна. Для Хинасэ это стало нормой. Короткий сон закончился, и она просто вернулась в свою пустую повседневность.

Но почему-то в сердце продолжало колыхаться иное чувство, совсем не похожее на прежние. Незнакомая боль в глубине груди ныла, не переставая.

— ...Хинасэ?

Она бессмысленно разглядывала камешки под ногами, когда внезапно услышала своё имя. Подняв глаза, она увидела Канату, которая наклонила голову, вглядываясь в её лицо. Та только что вернулась из школы, за спиной висел ранец. Каната присела на скамейку рядом с Хинасэ, съежившейся в комок, и заговорила обыденным тоном, словно продолжая вчерашний разговор:

— Ну что, как там твоя сестра?

От этого вопроса боль в сердце усилилась. Хинасэ опустила голову, её кулаки на коленях слабо сжались.

— ...Мы не разговаривали.

Вспомнив утро после дня рождения, когда она вернулась домой, Хинасэ почувствовала, как в груди всё сжалось. В памяти всплыл холодный взгляд матери, смотревшей на родную дочь как на чужака, и лицо Кёки, которая внезапно изменилась до неузнаваемости.

— Не разговаривали? Вы не виделись? — Каната заметила, как задрожал голос Хинасэ, и её взгляд стал серьезным.

Хинасэ едва заметно покачала головой.

— Сестренка... она была дома, но... ничего не сказала. Ни про день рождения... ни про то, что не пришла в парк.

Кёка, отвернувшаяся от неё в тот день, с тех пор ни разу не пришла к Хинасэ, чтобы поговорить. Ни причины, почему она не пришла в назначенное время, ни того, где она была и что делала, ни слов извинения за то, что заставила Хинасэ ждать в парке долгие часы. Кёка не произнесла ни слова.

Словно они никогда и не договаривались о празднике.

Хинасэ на мгновение подумала о том, чтобы спросить её напрямую. Но вспомнив тот взгляд — взгляд всегда нежной Кёки, в котором теперь невозможно было прочесть ни одной эмоции, — она теряла всякое мужество. Ей было слишком больно встречаться с ней глазами.

— А родители? Они-то хоть волновались?

— ...Они не волнуются. Папа и мама... они ненавидят меня.

Хинасэ слишком хорошо знала, что для родителей она — ребенок, не стоящий беспокойства. Если бы она исчезла, они бы и не заметили, а скорее — обрадовались бы. Их отношения были слишком прозрачными и холодными, чтобы называться семьей.

— Со мной разговаривала и играла... только сестренка. Но... она не сдержала обещание.

Она верила ей. До того самого дня. В одиночестве, где отец и мать её игнорировали, одна только Кёка принимала само существование Хинасэ. Она заботилась о ней, угощала сладостями, звала играть. Улыбалась, слушая просьбы, и спала рядом, когда Хинасэ не могла уснуть.

Она доверилась ей, поверила, что рядом с этим человеком она в безопасности. И теперь чувствовала себя так, будто её веру растоптали, а саму её столкнули в бездонную пропасть. «Может, она тоже в глубине души считала меня обузой, как и родители?» — в сердце начали прорастать ростки недоверия.

Каната, тихо наблюдавшая за ней, вздрогнула, услышав, как Хинасэ шмыгнула носом, а её плечи задрожали сильнее. Не зная, как утешить плачущую рядом девочку, Каната растерянно замерла с суровым лицом. Какое-то время она беззвучно открывала и закрывала рот, мучительно подбирая слова, но затем глубоко вздохнула и вернула себе самообладание.

— Знаешь, у меня родители оба работают. Днем я почти всегда одна. Поэтому я тоже часто торчу в этом парке.

В её голосе не было ни притворной нежности, ни бодрых ноток, которыми пытаются подбодрить. Она говорила так же просто, как говорят о погоде.

— Если не захочешь возвращаться домой — приходи сюда, как сегодня. И будем играть вместе.

Каната улыбнулась — искренне, чисто, не оставляя места для сомнений. Хинасэ не смогла выдержать этой улыбки и тут же опустила глаза.

Каната, которую она почти не знала, смотрела ей прямо в глаза и улыбалась. Хинасэ не понимала, можно ли вот так просто принять эту доброту. Если она неосторожно поверит ей, не ждет ли её новое разочарование? Этот страх всё еще заставлял её строить стену между собой и Канатой. Ощущая в глубине груди странное, щекочущее чувство, она могла только молча смотреть в землю.

---

Каната сказала, что завтра тоже придет в парк.

Не то чтобы специально из-за этих слов, но, когда уроки закончились, Хинасэ направилась в их парк. «Я просто зайду туда, потому что не хочу домой», — твердила она себе, медленно шагая к цели.

В уже знакомом парке какой-то старик выгуливал собаку. Хинасэ села на свободную скамейку и достала из ранца книгу, взятую в библиотеке. «Кстати, в последнее время я стала реже брать в руки игрушку», — мелькнула в голове отстраненная мысль.

Она то и дело поглядывала на башенные часы, поэтому смысл прочитанного почти не доходил до неё. Наконец, устав от букв, она заложила страницу закладкой и закрыла книгу. Непроизвольно вырвался вздох.

Заходящее солнце начало окрашивать небо в оранжевый. В парке, кроме Хинасэ, уже никого не осталось. «Все-таки не пришла», — подумала она.

Первым делом она подумала о Канате. Та лишь сказала, что пойдет в парк, они не договаривались играть вместе, так что и расстраиваться было не о чем. Но она сама себе напридумывала, сама ждала и сама теперь чувствовала пустоту.

Она злилась на свою неисправимость. Чего бы ты ни ждал от людей, в ответ получаешь только боль. «Если мне всё равно будет больно, я больше никому не буду верить и ни на что не буду надеяться».

С этим твердым решением она собралась убрать книгу в ранец, как вдруг:

— Читала что-то? Что за книга?

Хинасэ вздрогнула от неожиданного голоса и вскинула голову. Прямо перед ней стояла Каната. На щеке у неё красовался огромный пластырь. Присмотревшись, Хинасэ заметила пластыри и на руках, и на ногах, а где-то виднелись ссадины и синяки. Пока Хинасэ в оцепенении разглядывала её израненный вид, Каната, заметив её взгляд, буднично пояснила:

— А, это? Да из школы выходила, и тут какие-то придурки из пацанов привязались...

Каната покосилась на Хинасэ, поправляя пластырь на щеке, и вдруг замерла. Почувствовав, что состояние Хинасэ изменилось, она сменила тон:

— ...Ты что, ждала меня?

Попав в самую точку, Хинасэ невольно нахмурилась. «Вовсе не ждала», — хотела она сказать, но слова застряли в горле. Помимо её воли, глаза начало жечь, а в носу защипало. Хоть она и сама себе внушила, что Каната придет, столкнувшись с реальностью, она снова вспомнила то чувство тревоги, когда ждала Кёку.

— Надо было мне прийти пораньше.

Каната виновато и горько усмехнулась: «Прости». Хинасэ не могла на неё смотреть и рефлекторно отвернулась. Она не собиралась винить Канату. Она понимала, что та ни в чем не виновата, но ей хотелось спрятаться.

Отрицание («нельзя верить людям») и радость («она всё-таки пришла») боролись внутри неё. Из-за этого смятения она не могла сейчас смотреть Канате в лицо. Хинасэ и сама не знала, льются ли слёзы по её щекам от нахлынувших горьких воспоминаний или от облегчения, что Каната здесь.

— С сестрой так и не поговорили?

— ............

— ...Ясно.

Каната замолчала, приняв кивок Хинасэ. Видимо, она уже в общих чертах поняла ситуацию в семье Хинасэ и не стала расспрашивать дальше. Да Хинасэ и нечего было рассказывать. Связи с семьей были будто окончательно разорваны. В этом доме для неё не осталось места. Наверное, когда они жили вдвоем с отцом, было даже лучше. Тогда её ненавидел только один человек.

— Хинасэ.

Каната тихо окликнула её. Хинасэ сидела на качелях рядом и едва заметно раскачивалась. Каната приоткрыла рот, собираясь что-то сказать, но передумала и плотно сжала губы. После короткого молчания она, словно решившись, посмотрела Хинасэ в глаза.

— Своё место нужно создавать самой. Мир не ограничивается стенами дома.

Хинасэ невольно засмотрелась в чистые глаза Канаты. Эти слова она не смогла понять сразу. Она страдала от того, что ей «нет места», но ей и в голову не приходило, что это место можно создать самой. Она просто ждала, пока ей его дадут.

— Если будешь и дальше прятаться в себе, ничего не изменится. Тебя это устраивает, Хинасэ?

Хинасэ промолчала, отводя взгляд. Она знала лишь один способ жить — принимать судьбу такой, какая она есть. Варианта «сопротивляться» для неё не существовало. Есть ли у неё, не имеющей ни мужества, ни решимости что-то менять, право выбираться из своей раковины?

— ...Я не знаю... но... я не хочу... чтобы мне всегда было так плохо...

Если бы можно было изменить реальность, она хотела бы только одного. Выбраться из этой беспросветной тьмы. Каната краем глаза заметила, как Хинасэ закусила губу и крепко вцепилась в цепи качелей, и с силой оттолкнулась, взлетая вверх.

---

В парке появился незнакомый ребенок. Хинасэ не то чтобы помнила всех, кто сюда приходит, но эта девочка явно была здесь впервые. Она дразнила длинной травинкой бездомного кота, который развалился на земле. У девочки были яркие волосы, но по школьному ранцу было понятно, что она — ученица начальных классов.

Хинасэ замерла, не зная, уйти ли ей от греха подальше или остаться. И тут та девочка обернулась. У Хинасэ от удивления приоткрылся рот. Она знала этого человека, но тот выглядел как совершенно незнакомый — в голове всё перемешалось. Внешность девочки изменилась настолько резко, что прежний образ мгновенно стерся.

Хинасэ стояла как вкопанная, потеряв дар речи, а Каната весело расплылась в улыбке:

— Покрасилась!

Они сели на свою обычную скамейку. Даже вблизи Каната казалась другим человеком. Её черные волосы стали полностью светлыми — мягкий золотистый оттенок сразу бросался в глаза. Похоже, она и подстриглась: волосы, доходившие до ключиц, теперь едва касались плеч.

— Удивилась?

Поскольку Хинасэ не могла оторвать взгляда от её волос, Каната с гордостью начала их демонстрировать, теребя пальцами пряди. Было видно, что результат ей очень нравится. Прежде чем Хинасэ успела спросить о причинах, Каната сама легко призналась:

— Подумала, что так ко мне будет меньше лезть всякое отребье.

Видимо, она всё еще злилась на тех пацанов, которые посчитали её легкой добычей. Большой пластырь на щеке сменился маленьким, а ссадины на теле почти исчезли. Хинасэ в душе облегченно вздохнула: раны почти зажили. Она вспомнила, как в первый их день Каната смело бросилась на мальчишек покрупнее. «Она совсем не любит проигрывать», — подумала Хинасэ, открывая в подруге новую черту.

Каната, которая до этого весело перебирала волосы, вдруг отвела взгляд. Её глаза, только что сиявшие от радости, стали спокойными. Она молча смотрела вдаль. Воцарилась тишина.

Хинасэ мучилась: стоит ли что-то сказать про волосы? Ей хотелось сказать, что хоть она и удивилась, но Канате это очень идет. Но она не могла набраться смелости, чтобы сделать комплимент прямо в лицо. Пока она застенчиво ерзала, Каната негромко продолжила:

— ...И еще. Чтобы ты, Хинасэ, тоже захотела что-то изменить.

Хинасэ забыла, как дышать. Это было сказано так тихо и мягко, словно Каната говорила сама с собой, и эти слова могли улететь с ветром. Каната, заметив, что Хинасэ пристально на неё смотрит, спохватилась. Её щеки слегка порозовели, и она начала смущенно оправдываться:

— Да нет, я... я просто хотела сказать, что это круто поднимает настроение! Ну, типа... чувствуешь себя сильнее, что ли!

Она заговорила громче, выдавая своё волнение. Глядя на Хинасэ, которая не сводила с неё глаз и никак не реагировала, Каната становилась всё суровее на лицо. В конце концов, она сдалась. Поняв, что слово не воробей, она прикрыла рот рукой и обреченно вздохнула.

Откашлявшись, чтобы прийти в себя, она снова повернулась к Хинасэ.

— Слушай, а не хочешь как-нибудь развеяться для разнообразия?

— ...?

— Ну, краситься не обязательно... Можно, например, надеть одежду, которую обычно не носишь. Или купить другую канцелярию. Или тайком надеть какое-нибудь украшение. Даже маленькая перемена в привычках может изменить самочувствие.

— ...У меня нет таких вещей.

— А, ну... тогда...

Сегодня Каната вела себя странно — её взгляд постоянно бегал. Хинасэ, которая обычно сама отводила глаза, вдруг с удивлением заметила, что сейчас она спокойно наблюдает за подругой. Это была маленькая перемена в ней самой.

Каната приложила руку к подбородку и глубоко задумалась — её взгляд стал по-настоящему острым. Спустя мгновение она будто прозрела:

— А что, если тебе убрать чёлку?

— ...Зачем?

— Зачем?.. — Каната снова замялась с растерянным лицом. Такой беспомощной Хинасэ её еще не видела.

Для замкнутой Хинасэ длинная чёлка была щитом. Если её убрать, самочувствие точно изменится, но вряд ли в приятную сторону. Поэтому она хотела знать, что на самом деле стоит за этим предложением.

— Наверное... потому что я хочу на тебя посмотреть. Просто мой каприз.

Ответ был невнятным, но Каната при этом застенчиво улыбнулась. Хинасэ, которая только что смело смотрела на неё, вдруг засмущалась и опустила взгляд. Она не могла сделать что-то «ради кого-то». Смена прически — это не мелочь, на которую можно пойти просто потому, что кто-то попросил.

И всё же, ей не было неприятно. Хинасэ начала теребить волосы, пытаясь скрыть волнение.

---

Дома она стала еще чаще запираться в своей комнате. С того дня она не обмолвилась с Кёкой ни словом. Ей было неловко встречаться с ней за столом, поэтому, когда наступало время ужина, Хинасэ просто не выходила из комнаты.

Никто не волновался. Никто не приходил проверить, как она. Если бы Хинасэ тихо исчезла, в этом доме всё шло бы своим чередом. Чувствуя, как она снова погружается в тоску, она вскинула голову.

В выключенном экране телевизора отразился её силуэт. Длинная чёлка, за которой почти не видно глаз. Ей вдруг стало любопытно, как бы она выглядела, если бы подстриглась. Возможно, слова Канаты подсознательно зацепили её.

Она убрала чёлку в сторону и замерла на время. Лоб казался голым, было очень неуютно. «Нет, я не выдержу, если моё лицо будет так открыто», — подумала она и уже хотела вернуть всё как было, но её рука остановилась.

Она вспомнила тихие слова Канаты:
«Чтобы ты тоже захотела что-то изменить».

Каната ведь помнила, что Хинасэ не хочет, чтобы ей было всегда так плохо. Может, это самонадеянно, но... что если Каната действительно заботилась о ней? Что если в тот момент, когда она решалась покрасить волосы, она хоть на секунду подумала о Хинасэ?

Хинасэ медленно убрала руку от волос. Ей показалось, что, отрицая себя, она предает доброту Канаты, и в глубине души кольнуло чувство вины.

---

Она чувствовала взгляды. Она понимала, что все они направлены прямо на неё. С самого утра сердце колотилось без остановки. От невыносимого напряжения Хинасэ уже начала жалеть о содеянном.

Путь до входа в школу казался бесконечным. Но даже когда она пройдет его, в классе её ждут одноклассники. Они точно будут пялиться на неё с любопытством. От одной мысли об этом ей становилось дурно.

Но теперь уже поздно отступать. Она впервые сама захотела измениться и сделала этот шаг. Ей было некуда деть глаза из-за того, что обзор стал слишком хорошим, но по пути к школьному входу она заметила знакомый силуэт.

Впереди шла золотоволосая девочка — Каната. В этот миг сердце Хинасэ пустилось вскачь. Ноги стали тяжелыми, она почти остановилась. Расстояние между ними увеличивалось. Крепко сжав край одежды, Хинасэ уставилась вперед.

Она заставила свои непослушные ноги двигаться и шаг за шагом пошла вперед. Она хотела её окликнуть. Как Каната отреагирует? Увидев Хинасэ, которая сегодня выглядит иначе.

— ...Кана-тян.

Вспомнив, что мама называла её «Кана-тян», она попробовала это имя на вкус. Но тихий голос, похожий на писк комара, не долетел до цели. Сдерживая дрожь во всем теле, она набрала в легкие побольше воздуха и крикнула изо всех сил:

— Кана-тян!

Этот почти крик, который она сама от себя не ожидала, заставил Канату обернуться. Увидев Хинасэ, та широко раскрыла глаза. Хинасэ подошла к замершей подруге и застенчиво опустила взгляд.

— Чёлку... убрала.

Каната стояла неподвижно. Никакой реакции. Она просто смотрела Хинасэ в лицо, даже не моргая. Хинасэ ни на что не надеялась. Это было просто слово, брошенное в разговоре, Каната могла сказать это, не подумав. Лишь в глубине души теплилась слабая надежда, что она хотя бы удивится.

Когда Хинасэ уже решила, что она — полная дура и зря набралась этой бесполезной смелости, и хотела вернуть чёлку на место...

— Милая. Ты всё-таки очень милая!

Каната, которая до этого не шевелилась, вдруг просияла самой искренней улыбкой. У Хинасэ потеплело в груди. Улыбка Канаты была такой теплой, что Хинасэ подумала: «Наверное, я и правда набралась смелости только ради того, чтобы увидеть это лицо».

И Хинасэ сама не заметила, как улыбнулась в ответ.