Том 1 - Глава 131: Поцелуй принца не развеет этот сон

Темное и сырое место — вот моя родина.
Я влачила существование, питаясь крохами чужой злобы.
Я тонула в болоте нечистот, где не видно света, и знала: мне никогда — нет, ни единого раза... не выбраться туда, где светит солнце.
Только тонуть.
Словно белые кости на дне.
Без движения, в застое, тихо гнить, разлагаться и тлеть.

Безмолвие.
Бесцветная пустота.
Ни вкуса, ни запаха.
Бессмысленность.
Ряды небытия.

Я не видела, что находится за пределами этой тьмы, но подспудно чувствовала: я — в аквариуме.
Проще говоря, я — экспонат.
Помещенная в сосуд, изолированный от реального мира, захлебывающаяся в грязной воде, в которой даже нельзя плыть. Лишь жалкое зрелище тонущей рабыни на потеху победителям.
Должно быть, я с самого рождения была обязана стать жертвой для этого шоу.

Я никогда не считала это несчастьем.
Но, конечно, и счастья я не знала.
Ведь таких понятий просто не существовало внутри меня.
Я с самого детства знала: надеяться бесполезно.
Впрочем, я никогда не считала это мудростью.

К примеру, один мальчик умер, крича, страдая и проклиная несправедливость этого мира. Наверное, это был правильный облик смерти.
Но с другой стороны, был мальчик, который умер с улыбкой, глядя куда-то вдаль, в место, которого здесь нет. Он выглядел счастливым. Он что-то знал, но я думаю, что это был неправильный облик.

Впрочем, «правильно» или «неправильно» — это мелочи.
Ведь мы все с самого начала — с самого момента рождения — были «неправильными».
Иначе разве было бы возможным, чтобы ребенка продавали почти сразу после появления на свет?
Поэтому у жизни не было ценности, и единственной нашей целью было — как можно быстрее и легче выбраться из этого ада.
То есть — умереть.

То, что я прожила четырнадцать лет, не было «удачей».
Определенно, это не должно было быть так.

Из аквариума нельзя выйти.
Там — абсолютная стена.
...Так почему же тогда вы смогли взять меня за руку?
Я до сих пор не перестаю удивляться этому.
И почему вы продолжали сжимать мою ладонь?
Я не сомневаюсь в ваших чувствах — просто я до сих пор не могу поверить, что такое чудо, такая реальность снизошла на обычный камешек на дне болота, коим я являюсь.

---

Даже после завершения свадьбы работы у королевы было невпроворот.
Ира была хороша в разборе бумаг, но обязанности в светском обществе — это совсем другое.
Приемы окрестных лордов изматывали её физически и духовно.

— А-а-а, наконец-то закончили! — раздраженно воскликнула она, плюхаясь прямо в платье на кровать.
На улице уже совсем стемнело — примерно в это же время в доме Флам вовсю шумела компания подвыпивших друзей.
Слоу с горькой усмешкой наблюдал за женой.

— Ира, на тебя всё еще смотрят слуги.
— Плевать, пусть смотрят. Я такая, какая есть. Притворяться паинькой перед аристократами мне и так хватает по горло.

Тот факт, что она стала королевой, не стер её корни — она выросла в Западном районе. Даже выйдя замуж, Ира осталась Ирой.
Скорее, Слоу, который до кончиков ногтей вжился в роль короля, казался ей странным. Неужели это магия королевской крови?

(Он стал надежнее, мужественнее... да и лицо у него ничего так. У меня нет претензий к нынешнему Слоу. И это бесит меня еще сильнее).

Честно говоря, нынешний Слоу был идеально во вкусе Иры — в меру дикий и уверенный. Но то, как легко он освоился с короной, пока она металась из стороны в сторону, вызывало у неё глухую обиду.
Ира уткнулась лицом в подушку, лелея это смутное чувство, когда из-за двери раздался голос:
— Ваше Высочество, это Анриетта. Позволите войти?

— Генерал Анриетта?
— Ты что-то ей поручал? — спросил Слоу.
— А-а... это по делу той девочки. Заходи.

Когда Ира дала разрешение, двое стражников, стоявших снаружи, распахнули двери. Ира невольно вздохнула от того, насколько пафосным стал даже вход в комнату. Впрочем, она быстро поднялась — нельзя было показываться перед Анриеттой в таком небрежном виде. Анриетта вошла и преклонила колено.

— Можешь расслабиться, особенно при мне. Ты ведь знаешь, я не люблю эти формальности.
— Слушаюсь.

Они со Слоу встречались около двух лет, и за это время Ира не раз виделась с генералом. Анриетта знала, что Ире неуютно в строгих рамках протокола. Однако генерал не была настолько безрассудной, чтобы вести себя непочтительно с королевой.
Поднявшись, Анриетта передала Ире пачку документов. На обложке значилось: «Отчет о расследовании происхождения Милкит Априкот».

— Спасибо. Быстро же ты. Я думала, это займет больше времени, раз большинство архивов сгорело.
— Мы задействовали все ресурсы армии.

Ира едва не ляпнула «Вам что, заняться нечем?», но сдержалась. На самом деле в последнее время террористы затихли, монстры тоже не буйствовали, так что работы и правда было немного. К тому же Анриетта явно хотела выслужиться перед новой королевой. Передав отчет, она удалилась.
Слоу подошел ближе к Ире и нарочито заглянул в документы.

— Слишком близко.
— Ну и что, мы ведь муж и жена.
— ...Правда, ты стал совсем другим человеком.
— Ты сама сказала, что тебе нравятся сильные мужчины.
— Неужели ты подстроился под мой вкус?
— А ты думаешь, у меня была другая причина меняться?

Окружающие часто шептались: «Надо же, как ловко она отхватила такой куш», но на самом деле именно Слоу добивался Иры. Им потребовалось два года, чтобы начать встречаться, потому что она раз за разом отвергала его ухаживания. Не потому, что он ей не нравился, а потому, что статус короля был слишком тяжелой ношей для неё.

— Стал таким краснобаем, мне даже немного грустно, — усмехнулась Ира. — Кстати, этот отчет... ты правда воспринял всерьез тот разговор?
— Ну... я понимал, что это глупость, но если мы покажем, что «провели расследование», нам будет проще заткнуть им рты.

«Тот разговор» — это бредни одного влиятельного аристократа в день их свадьбы.
То, что Флам и Милкит любят друг друга, стало в королевстве общеизвестным фактом. Перед лицом абсолютного героизма Флам никто не смел вякнуть против отношений двух девушек. Милкит тоже стала знаменитостью как человек, поддерживавший героя. Её рабское прошлое и бинты на лице стали в глазах народа лишь романтичными деталями их истории.
Однако нашлись те, кому не давало покоя происхождение Милкит. Те, кто ценил статус выше всего.

«Нельзя допустить, чтобы оскверненная кровь рабыни смешивалась с благородной кровью героя», — говорили они.
И добавляли:
«Как только госпожа Флам придет в себя, не стоит ли предложить ей брак с моим сыном? А если ей так важен женский пол, то у меня есть и дочь».

Абсурд. Особенно вера в то, что деньги и титулы могут хоть на йоту сдвинуть чувства этих двоих. Если бы Флам услышала это, она бы одним взмахом кулака снесла и дом этого аристократа, и его самого.
Ира тоже хотела тогда съездить ему по лицу, но Слоу её мягко остановил. Пришлось замять дело, но тот старик явно не собирался сдаваться.

— Конечно, я не собираюсь показывать ему содержание. Это просто алиби.
— Думаешь, он отступится?
— Если не отступится, я просто нажалуюсь Флам.

Убеждение Иры было, в некотором смысле, попыткой спасти жизнь этому дворянину. А пока она начала вчитываться в отчет.

---

...Родители Милкит давно скончались.
Мать была членом банды карманников в Западном районе.
Отец был обычным бездельником и пьяницей оттуда же, но умел красиво болтать, поэтому кочевал от одной женщины к другой. Когда выяснилось, что мать беременна, он тут же исчез. За несколько месяцев до рождения Милкит его казнили за разбойное нападение с убийством.
Мать, в свою очередь, сразу после родов продала младенца «специализированному» работорговцу, а на вырученные деньги купила галлюциногены. Год спустя она умерла от передозировки дешевыми наркотиками, которые тогда наводнили столицу.
Записи об этих двоих сохранились лишь потому, что оба были преступниками.

Сразу после рождения Милкит попала в руки подпольного работорговца и вскоре была продана некой аристократке. Младенцы, которые не могут работать, обычно никого не интересуют, но торговец процветал, потому что у него был «крупный» покупатель.
Та женщина жила тогда в Восточном районе. Потеряв трехлетнего сына, она лишилась рассудка и начала скупать младенцев. Не одного, а пятерых, десятерых... Она называла их «запасными». Каждому ребенку она давала имя и растила их вместе со слугами. Имя «Милкит» было дано ей именно тогда.
Позже об этом написали в газетах, что ударило по бизнесу её мужа, и женщина покинула столицу. Детей, которых она растила, передали в приют при церкви. Но Милкит среди них не было.
Причина была проста.
Когда ребенку исполнялось три года (возраст смерти её сына), она заявляла: «Это не мой ребенок!» — и снова продавала его работорговцу. А на вырученные деньги покупала нового младенца.
Работорговец сбывал трехлетних детей другим покупателям. Ужасающая, но выгодная для обеих сторон сделка.

Милкит кочевала от одного хозяина к другому.
Мужчина, получавший сексуальное возбуждение от вида истощенных рабов. Женщина, снимавшая стресс, унижая тех, кто находится на самом дне общества. Высокопоставленный чин церкви, одержимый истязанием девочек... Список извращенцев, искавших нелегальных рабов, был бесконечен.
Особенно когда её купил тот церковник, Милкит думала: «Ну всё, теперь я точно умру».
Но ей повезло — или не повезло: за тем мужчиной начали следить столичные репортеры. Испугавшись разоблачения, он избавился от всех рабов и спрятал трупы тех, кто не выжил. Несколько месяцев спустя нашли тело девочки с разорванной маткой. Преступление раскрылось, но... по какой-то причине казнили мужчину из трущоб. Очевидно, надавила Церковь. (Тот мужчина, к слову, позже погиб во время трагедии, вызванной Ориджином).

Милкит снова вернулась к торговцу. Ей было десять. Значит, более трех лет она принадлежала следующему владельцу — Сатирус Франсуаз. Сатирус была её «самым долгим» хозяином. Милкит тогда уже начала хорошеть, но из-за своей бесстрастности и молчаливости вызывала у Сатирус жгучую ненависть. Именно из ревности Сатирус подмешала яд мустард в её еду.
Однако после того, как лицо Милкит было изуродовано, хозяйка какое-то время окружала её «заботой».

«Бедняжка, такое уродливое лицо»
«Какая грязная рожа, жалко, так жалко. Как же ты стала такой?»

Она лицемерно повторяла это, ухмыляясь, но взамен давала Милкит нормальную еду и постель. В это же время других рабов пороли плетьми, резали им икры ножами, топтали животы острыми каблуками... Милкит видела, как они умирали, харкая кровью. Она думала, что и её ждет такая же участь.
Но в итоге её использовали как «объект», подчеркивающий «красоту» Сатирус. Когда хозяйке надоело и это, Милкит снова забрал торговец... Покупателей на неё уже не находилось, и её бросили в темницу.
В холодном и темном месте, пропитанном запахом гниющего мяса, она ждала смерти. Милкит ждала этого момента с опустошенным сердцем.
Всё, что было дальше — рассказывать не имеет смысла.

---

— Фух... — закончив читать, Ира тяжело вздохнула. — Я догадывалась, но у неё правда была кошмарная жизнь. Неудивительно, что она так предана Флам.

Должно быть, Флам стала для неё первым нормальным человеком в жизни. До этого Милкит по уши увязла в самой темной бездне этого мира. Если бы Флам не столкнули в яму по воле Джина, Милкит бы никогда не выбралась.

— Она стала для неё героем в самом буквальном смысле.
— А для Флам, зажатой в угол, «тяжелая» любовь Милкит стала идеальной опорой. Взаимовыручка, чудодейственный баланс...

Именно поэтому их связь была неразрывной. Ира понимала: если тот аристократ хотя бы намекнет на попытку разлучить их, Флам сотрет его с лица земли.

— Когда она ударила Героя, я подумала: «Ну и дела...», но теперь я её понимаю. Хотя хвалить за такое не буду.
— Ха-ха, ну, то дело было громким...

Позже Милкит и Кирилл помирились, и Кирилл даже со смехом говорила: «Тот удар вернул мне рассудок». Но Слоу как королю до сих пор было больно вспоминать тот инцидент: Героя, оплот нации, ударила подруга, после чего та впала в депрессию и заперлась у себя. Приходилось выдумывать оправдания вроде «последствий битвы» или «старых ран».

— Кстати, Ира. Ты сказала, что отчет нужен для алиби.
— Разумеется, я не покажу им содержание. Если они узнают, что она дочь преступников, они зацепятся за это.
— Да, ты права. Но... это чудо, что у таких родителей родилась такая прелестная девушка.
— «Прелестная»? Ты ведь никогда не видел лица Милкит.
— Я чувствую по атмосфере.
— Ну, раз Флам от неё без ума, значит, там есть на что посмотреть...
— А ты сама её не видела?
— Да её, кроме Флам, кажется, вообще никто не видел.

(На самом деле Этерна видела её лицо однажды, но это было давно). Лицо «загадочной Милкит» часто становилось темой для обсуждения в газетах. Одна журналистка даже пыталась подсмотреть за ней в ванной, но её тут же сцапала стража, дежурившая у дома.

— Хотелось бы хоть раз взглянуть.
— Даже если представится шанс, советую не смотреть.
— Ты думаешь, я, любящий только тебя, влюблюсь в неё?
— Дурак ты, Слоу, — Ира щелкнула его по лбу. — Думаю, для Милкит важно то, что её лицо знает только Флам. Это... своего рода жажда принадлежности.
— Хочет быть полностью во власти одного человека?
— Именно. Так что оставь их в покое.

Ира часто навещала Милкит, пока Флам не было. В глубине души она была заботливой — именно эта черта «старшей сестры» и привлекла когда-то Слоу.

---

Наступило утро после сумбурной ночи.
Когда просыпаешься от сладкого сна, тебя ждет пустая реальность...
...Так было всегда.
В течение четырех лет первые утренние мгновения были самыми горькими, я часто плакала. Со временем я привыкла к этому бесцветному пробуждению.
Но сейчас — здесь есть госпожа.
Так близко, что слышно её дыхание. Моя любимая женщина, мирно закрывшая глаза.

— Госпожа...

Вдруг она исчезнет, если я коснусь её?
Охваченная этим страхом, я протянула руку к её щеке.
Мягкое, теплое, но упругое прикосновение.
Ах, она правда здесь... От этой мысли на глазах выступили слезы.
Мы уже встретились вчера, но встречать вместе утро — это совсем другое чувство.

— Доброе утро, госпожа.

Стоило мне это сказать, как уголки губ госпожи дрогнули в полуулыбке. Она еще спит, но, кажется, слышит меня даже во сне.
Ах... боже, какое же у неё милое лицо, когда она спит.
Обычно она такая величественная, добрая и надежная — одно созерцание её заставляет моё сердце сжиматься. Но сейчас в ней есть совсем другое очарование.
Контраст.
В госпоже намешано столько крутого и столько милого, что хватило бы с лихвой влюбиться в любое из этих качеств по отдельности. Но в ней есть и то, и другое, и я влюбляюсь в неё всё сильнее с каждым взглядом.
Впрочем, госпожа — это госпожа, я люблю её независимо от того, милая она или крутая.
Но всё же, её спящее лицо — это нечто особенное.

Мне кажется, сейчас её лицо выглядит спокойнее, чем четыре года назад, во время тех страшных битв. Тогда она постоянно была под угрозой, её жизнь всегда была на кону — наверное, она не могла расслабиться даже во сне.
А сейчас она беззащитна, в ней нет ни капли настороженности, и от этого... она кажется мне еще милее.
Госпожа часто говорит мне, что я красивая или прелестная, но мне с ней не сравниться.
Она — лучшая в мире.
Моя госпожа лучшая во всём.
Реальность, где такая госпожа лежит рядом со мной, кажется слишком идеальной, настолько, что я порой боюсь, не подделка ли это.
Мой идеал.
Нет, само понятие «идеал» в моей голове было создано специально для госпожи. До встречи с ней его не существовало, так что естественно, что всё в госпоже идеально.

Ха-а... нельзя так, у меня кружится голова, просто от взгляда на неё тело становится горячим. Сердце бешено колотится, инстинкты кричат, что я хочу касаться её еще и еще.
Не выдержав, я переплела свои ноги с её ногами. Почувствовав кожей её чуть прохладное тепло, сердце бухнуло еще сильнее.
Она всё еще не просыпается, поэтому я осмелела и коснулась её своими коленями.

— М-м-м... — издала она звук во сне.
Я вздрогнула от испуга, но... кажется, она еще не проснулась. Облегчение.
На самом деле я хочу переплестись с ней всем телом, хочу крепко обнять её, но это точно её разбудит.

...Кстати, а как я уснула вчера?
Я помню только, как мы ели праздничные блюда. Кажется, мы решили выпить вина... и после этого память обрывается.
Я уже переодета в ночную сорочку, хотя не помню этого. И я не помню, как мы убирали в комнате. Что же произошло?
Хм... надеюсь, я не доставила госпоже хлопот.
А ведь у меня на вчерашний вечер было столько планов. Я хотела, чтобы она сняла мои бинты и впервые за четыре года увидела меня. Пока её не было, я никому не показывала своё лицо. Ведь всё моё тело принадлежит только госпоже. Только она может смотреть и касаться.
Госпожа говорит: «Такая красота пропадает зря», но это не так. Я — собственность госпожи. Если вы говорите, что я красивая, значит, это лицо тем более должно принадлежать только вам.
Честно говоря, может, я делаю это и для себя.
Разве это не волнительно? Знать, что всё твоё существо — лицо, тело, мысли — существует только для любимого человека. Даже на расстоянии чувствовать, что ты во власти другого, что ты принадлежишь ему.
Поэтому я не собираюсь показывать своё лицо никому, кроме госпожи, до конца жизни.
...Ну, если я заболею, это другое дело. Но в остальном — только ей.

— Милкит... — госпожа пробормотала моё имя сладким голосом и придвинулась ближе к моей груди.
Почувствовав тепло её тела, моё сердце забилось еще чаще. Вы звали меня по имени, значит, я есть и в ваших снах? Неужели я проникла так глубоко в вашу душу?
До встречи с вами я была пустой. Но теперь я наполнена любовью. Всё это — ваш дар мне. Я существую лишь благодаря чувствам, полученным от вас.
У меня есть друзья, но и чувства к ним — это тоже то, что вы мне позволили иметь.
А у госпожи, помимо меня, есть много других дорогих вещей. Родители, друзья в родной деревне, Этерна-сан, Кирилл-сан, Иннк-сан... Чувства многих людей и прожитые годы создали ту госпожу, которую я знаю.
Поэтому я не могу занять собой всё её сердце.
И я не считаю это «грустным». Ведь именно такая госпожа смогла вытащить меня к свету.
Но желание занять как можно больше места в её мыслях — это чувство, которое не может избежать любящий человек.
Моё безрассудное собственничество. Каприз, рожденный верой в то, что вы простите меня. Я не могу сопротивляться этому желанию. И если я нахожу в вас хоть частичку себя, я радуюсь как ребенок.

— М-м-м... Милкит... где ты...
— Хи-хи-хи, это моя фраза, госпожа.

Ведь это я ждала вашего возвращения. Но, наверное, и у госпожи была своя боль, которую мне не понять.
Я осторожно нашла её руку под одеялом и переплела наши пальцы.

— Я здесь.

Стоило мне это сказать, как глаза госпожи распахнулись.
— ...
— ...
Она пристально смотрела на моё лицо. Мы долго молчали, глядя друг на друга. Спящая госпожа милая, но проснувшаяся — лучше всех. Я могла бы смотреть так часами. Но мне хотелось услышать её голос, обменяться словами.

— Доброе утро, госпожа.
— Хе-хе... Доброе утро, Милкит.

Она лучезарно улыбнулась. Я улыбнулась в ответ. Обычное утреннее приветствие наполнило мою грудь таким счастьем, какого я не знала все эти четыре года.
Кажется, госпожа чувствовала то же самое. Она издала расслабленный смешок и уткнулась лицом в мою грудь.

— Г-госпожа, что с вами?
— Проснулась, увидела тебя рядом и просто не смогла сдержаться.

Я чувствую то же самое. Ощущать вас так близко — это истинное блаженство.

— Ох... кажется, я сейчас снова усну...
— Спите, я буду здесь.
— У-у-у, я бы с радостью, но... у меня есть дела. Надо вставать.
— Дела?
— Я еще не видела твоего лица. Я хотела сделать это вчера, но... всё пошло не так.

Госпожа горько усмехнулась. Интересно, что же произошло?
— Если честно, я не помню, что было вчера вечером. Почему я проснулась здесь?
— Ну... все, кроме меня и Этерны-сан, изрядно набрались. В итоге мне пришлось всех тащить на второй этаж и укладывать в постели.

Мне очень интересно, как это было. Но, судя по лицу госпожи и тому, как она это замяла, лучше не спрашивать. Я тоже забуду об этом. Мне кажется, так будет лучше.

— Ладно, забудем о вчерашнем! Давай скорее снимем бинты и покажи мне своё лицо. Ну?

Госпожа явно очень хотела увидеть моё лицо. И я сама долго ждала этого момента, так что я была только за.
Мы выбрались из-под одеяла и сели на кровати друг против друга. Госпожа завела руки мне за шею, чтобы развязать узел, и тут —

— Ах! — воскликнула я.
— М? Что такое?
Когда её лицо оказалось так близко, я вдруг вспомнила. Мы ведь еще не сделали кое-что важное.

— Эм... а как же утренний поцелуй?

Когда я сама попросила об этом, мне стало ужасно неловко. Хотя мы целовались уже много раз.
— Хочешь до того, как снимем бинты?
— Если после, то это будет уже «другой» поцелуй.
— Другой поцелуй?..

Для меня была разница. К тому же, если поцеловаться сейчас, то получится как минимум два раза. Это выгодно, нельзя упускать такой шанс.

— Ну, тогда давай.
— Да!

Моя радость вырвалась наружу вместе с голосом. Ну и пусть, я и правда счастлива!
Лицо госпожи приблизилось к моему, она чуть наклонила голову, и — мягкое, сладкое, щекочущее прикосновение к моим губам.

— Доброе утро, Милкит.

Она так лучезарно улыбнулась. Невозможно не влюбиться заново, увидев её такой сразу после сна. У меня закружилась голова, и я сама потянулась к ней.

— Какая ты активная, — сказала она с довольным видом и ответила на мой поцелуй. На этот раз это был долгий, крепкий поцелуй, в котором мы наслаждались друг другом.
Когда мы отстранились, наши взгляды были затуманены. Если продолжать, мы рисковали не встать с кровати вовсе, так что на этом утренние ласки закончились.
Настало время. Госпожа развязала узел и начала медленно снимать бинты. Последнее время я всегда делала это сама, так что прикосновение чужих рук было непривычным. Словно с меня снимали одежду — по мере того как кожа открывалась воздуху, сердце билось всё чаще. Когда пальцы госпожи случайно касались моего лица, я невольно вздрагивала.

И вот...
— А... ха-ха... — госпожа рассмеялась, увидев моё лицо.
На миг в моей душе поселился страх. Неужели она разочарована, увидев, какой я стала за четыре года?

— Нечестно быть такой красавицей, Милкит.

Но это было напрасно. Я знала, что госпожа никогда не скажет мне ничего плохого. Но я чувствовала, что сейчас она говорит это абсолютно искренне. Облегчение. Неважно, что скажут другие. Если госпоже нравится — этого достаточно.

— Вам нравится?
— Еще бы! Ты красивее всех, кого я видела. Сердце так колотится, что мочи нет.

Госпожа взяла мою руку и приложила к своей груди. Её сердце действительно бешено билось. Но я больше отвлекалась на мягкое прикосновение её груди к моей ладони.

— Слышишь? Оно радуется, что самая красивая девушка в мире — моя пара.
— Слышу. И я чувствую то же самое. Моё сердце тоже замирает от мысли, что самая чудесная госпожа в мире — моя пара.
— Значит, мы любим друг друга одинаково сильно.
— Именно так.

Мы смотрели друг на друга и улыбались. Наша любовь была настолько велика, что это даже немного пугало.
— Раз мы так сильно друг друга любим, нам нельзя расставаться.
— Да.
— Для начала давай сегодня весь день проведем вместе, прижавшись друг к другу.
— Если вы не против, я только за.

Я думаю, сегодня друзья нас простят. Поэтому так и сделаем. Проведем этот день, ни на миг не отпуская друг друга, чувствуя ваше тепло!

— Решено. И начнем мы... — госпожа приблизила лицо к моему. — ...с поцелуя, который отличается от утреннего.

Я обняла её за талию.
— И что же это будет за поцелуй?
— Поцелуй «Я тебя люблю».

Это серьезно. Если выражать это чувство через поцелуй, он никогда не кончится. Глубокий, долгий, в котором можно утонуть...

— Милкит...
— Госпожа...

Её губы были полуоткрыты, и я видела влажный блеск её языка. При мысли о том, как он переплетется с моим, моё тело отозвалось жаром. А когда мы соприкоснулись губами — ощущение было в стократ сильнее, чем я представляла.
Словно желания, копившиеся четыре года, взорвались разом. В глазах потемнело, мысли исчезли. Просто поцелуй, но я выгнулась в спине так, будто мы уже были близки.
В какой-то момент госпожа оказалась подо мной.
Меня жаждут.
Мне навязывают своё желание.
Её нетипичная звериная страсть заставляла меня пылать еще ярче. Ах, госпожа тоже этого ждала. Доказательство нашей взаимности.
Вскоре уже я прижала её к кровати. Госпожа принимала мою страсть с улыбкой, её челка прилипла к влажному лбу.
Ах, как же это... безумно, прекрасно...
Мы жаждали друг друга, обмениваясь теплом и чувствами. Чувство, которое росло и не знало границ. Линия, за которой жадность кажется «грязной», давно осталась позади. С каждым разом мы уходили всё дальше — мы отбросили даже стыд.
Пусть мы как звери. Пусть это выглядит некрасиво. Нет, сейчас даже эта «нечистота» была для меня драгоценной.

---

Этерна неспешно попивала чай. Утренняя картина казалась мирной, но с потолка доносился настойчивый скрип. А если прислушаться, можно было разобрать и чей-то сладкий голос.
Этерна, наблюдавшая за развитием их отношений, не выглядела смущенной. Она прекрасно понимала, что рано или поздно это произойдет. Поэтому она просто продолжала пить чай с невозмутимым лицом.
Однако её взгляд был устремлен в пустоту. Она о чем-то думала.

— ...Надо подумать о ремонте, — пробормотала она.
Чтобы сохранить дом для возвращения Флам, она старалась ничего не менять. Но теперь, видимо, пришло время. Полную перестройку делать не стоило, но звукоизоляция стала предметом первой необходимости. Прислушиваясь к звукам и запивая их горьким чаем, Этерна вздохнула: «Расходы растут».