Том 5 - Глава 22: Святая

С завершением хирургической операции по соединению бедренной кости и исчезновением послеоперационной лихорадки и вялости, больничная жизнь Когумы миновала важный рубеж.

Фиксаторы, приковывавшие её к постели, были сняты. Обучившись у медсестры искусству ходьбы на костылях, Когума — пусть и с ограничениями — теперь могла передвигаться на своих двоих и справляться с бытовыми нуждами, не полагаясь на постороннюю помощь или специальные приспособления.

Перемены в образе жизни повлекли за собой и перемену места. Когуму, которая до этого занимала единственную на всю шестерку кровать со встроенным туалетом у прохода, перевели на обычную койку у окна.

Харури, которая раньше была соседкой справа, теперь оказалась слева. Сакураи, находившаяся по диагонали справа, теперь была по диагонали слева, а кровать Накамуры — «старосты» палаты — теперь располагалась прямо напротив.

Выяснилось, что Сакураи, попавшая сюда с таким же переломом на месяц раньше, прошла через ту же смену дислокации. Накамура рассказала об этом:
— Когда Ёсиэ-кун после операции перевели к окну, она по ночам плакала. Твердила, что хочет к маме, так что в итоге её переложили поближе ко мне.

Харури, которая обычно доздна бодрствовала, а днем спала под одеялом, издала из-под него издевательское «Гху-гху-гху». По характеру Харури и Сакураи были полными противоположностями: встреться они в школьном классе или на работе, вряд ли бы оказались в одной компании. По словам Накамуры, Сакураи была заботливой девушкой и пыталась опекать Харури, но есть такие люди, от присутствия которых просто устаешь. Должно быть, для Харури вид плачущей Сакураи, тоскующей под ночным небом, был бальзамом на душу.

Сама Сакураи, которая наверняка бы яростно и нецензурно всё это отрицала, сейчас отсутствовала — она получила разрешение на выход, чтобы встретиться с семьей.

В отличие от Сакураи, чьи родители часто навещали её, демонстрируя семейную идиллию, к Харури за неделю пребывания Когумы не пришел никто — ни родные, ни знакомые. Единственным посетителем был представитель страховой компании. Харури никак не реагировала на дежурные слова сочувствия от клерка, просто молча заполнила предложенные бумаги. Похоже, это выжало из неё все силы: остаток дня она пролежала неподвижно, просыпаясь только к еде.

Сакураи вернулась во второй половине дня. Она говорила, что пользовалась костылями до четвертой недели, но сейчас ходила совершенно как здоровый человек. На ней был надет рабочий комбинезон (непонятно, подходил ли он для выхода в свет или нет), а поверх — кожаная куртка.

Накамура, вспомнив недавний разговор в палате, хихикнула:
— Что-то ты припозднилась. Кажется, ты обещала вернуться сразу после ланча.

Сакураи сняла эффектную косуху Vanson и бережно повесила её на стену у изголовья, словно украшение.
— С работы позвонили. Оказалось, я не закрыла счета одного клиента, которого вела еще до больницы.

Когума приподняла бровь:
— И кем ты работаешь?

Сакураи, бесцеремонно сбросив комбинезон и оставшись в одном белье, ответила:
— А? Я разве не говорила? Я сестра. В церкви в Киёсато вкалываю.

Серебряный крестик на цепочке у неё на шее ярко блеснул в свете люминесцентных ламп.
Когума впервые с момента госпитализации не смогла скрыть на лице крайнего изумления.

Трудно было представить такую особу на «святой» службе. Если бы Когума не выжила в аварии и Сакураи взялась бы читать над ней молитвы, Когума бы, наверное, выбила крышку гроба, восстала и отвесила ей затрещину, требуя относиться к делу серьезно.

Заметив шок Когумы, Сакураи обиженно надулась:
— Между прочим, в нашей церкви меня считают отличной сестрой! Я уже сама выезжаю на объекты, а по объему привлеченных заказов на похороны я как-то даже стала лучшей в округе!

Знаменитый гонщик Формулы-1 Ники Лауда, получивший тяжелейшие ожоги в аварии, пришел в себя, когда услышал, как священник у его кровати начал читать обряд соборования. Лауда так разъярился, что выкарабкался с того света и вернулся в гонки. Когума подумала: может, он просто услышал молитву в исполнении кого-то вроде Сакураи, которая торопилась поскорее закончить работу и пойти перекусить, и вернулся из чистой ярости?

Сквозь открытое окно в палату хлынули лучи закатного солнца. В естественном свете расовые отличия Сакураи стали еще заметнее: золотые волосы, почти прозрачная белая кожа и светящиеся зеленым глаза.
Что ж, чисто внешне — пририсуй ей за спину белые крылья, и она бы смотрелась вполне гармонично.

Когума на секунду залюбовалась ею, но, вспомнив характер и манеру речи соседки, тряхнула головой. Она бы ни за что не пошла слушать проповедь или исповедоваться такой «святоше», но было одно исключение.
Если Сакураи как мотоциклистка окажется опытнее и круче неё самой, то, пожалуй, к её словам можно было бы и прислушаться.

Поскольку реабилитация Сакураи подходила к концу и через неделю её ждала выписка, Когума спросила:
— Кстати, а что с байком?

Сакураи, уже переодевшаяся в свою обычную «больничную форму» — майку и шорты, принялась заплетать золотые волосы, которые в распущенном виде доходили ей до поясницы.
— Мою NSR сейчас вовсю шаманят. Ладно, я в киоск сгоняю.

Сакураи снова накинула куртку, которую только что повесила, и легкой походкой, вызвавшей у всё еще ковыляющей на костылях Когумы укол зависти, вышла из палаты.